Ответственная за красоту. Часть IV

17, Авг, 15

 Главный художник «Электротеатра «Станиславский» Анастасия Нефёдова о работе в театре, о премьерах, о себе, а также о том, насколько важна роль художника в современном кино и театральном искусстве.

Часть I http://www.wpolitics.ru/otvetstvennaya-za-krasotu/

Часть II http://www.wpolitics.ru/otvetstvennaya-za-krasotu-chast-2/

Часть III http://www.wpolitics.ru/otvetstvennaya-za-krasotu-chast-iii/

Часть IV

— У вас в театре пять премьер в сезоне. Над двумя работала ты, а остальные не твои, как-то соприкасалась с ними? Постановщики советуются или твоё одобрение спрашивают?

— Первая — «Вакханки». В них Теодор Терзопулус сам художник, но какие-то моменты он со мной обсуждал, мы подружились, он очень проникся всеми нами. Ромео  (Ромео Кастеллуччи «Человеческой использование человеческий существ» — прим. редакции) тоже сам художник, с ним мы очень близко работали, потому что он задал тему фреской, показал перформанс, который был в Болонье. А мы занимались воплощением его идеи. Одежда почти вся покупная, нужно было только тонко сделать разработку по цвету. Я, вместе с Леной, художником-технологом театра, с удовольствием это делала, потому что восхищена Ромео – это мой второй кумир вместе с Борей, и человек, который перевернул моё сознание в своё время, когда привозил спектакль «Генезис» в Москву на Чеховский фестиваль. Я тогда пережила катарсис такой силы, что он до сих пор меня стимулирует в жизни. Поработать с человеком, которого ты боготворишь — для этого я что угодно готова сделать. «Анна в тропиках» — художник Настя Глебова, очень хороший художник. Мы одного поколения, она ученица Бархина, Саша Огарёв (режиссёр «Анны» — прим. редакции) её позвал.

— Настя, ты на репетиции спектаклей, для которых делаешь костюмы, ходишь?

— Да, всегда сижу на репетициях, потому что костюм тоже должен сыграть свою роль и помочь артистам. Драматургия костюма живёт только вместе со всем остальным действом и важно это отслеживать. И Борис Юрьевич тонко ко всему этому относится, за всем следит, по десять раз останавливает репетицию, чтобы добиться эффекта, связанного с тем или иным костюмом, нюансом в пластике, в хореографии, чтобы все слилось в одном порыве в драматическое целое.

 — Насть, а перед премьерой волнуешься?

— Я никому не рассказывала, но я очень волновалась перед «Синей птицей», меня всю трясло. Я поняла, что не могу остановить внутреннее страшное состояние. Как будто меня душить начали. Я не знала, как это долго будет длиться. Не могла видеть зрителей, они меня раздражали, даже не могла видеть собственных друзей, кто-то на меня обижался, потому что я не могла разговаривать. Считали, что я куда-то «улетела», «зазвездилась», а у меня просто коллапс наступил, перекрылся физически какой-то клапан, и всё. Возникла защитная реакция, чтобы свой трепетный мир,  пришедший в невероятное колебательное движение, защитить. На «Сверлии» уже совсем другое состояние.  Может, я вошла в какой-то ритм нон-стоп творчества и бесконечной премьеры, когда нет возможности рефлексировать, настолько ты занят работой. «Сверлия» мне легче даётся, меньше стресса. Может это связано с тем, что в костюмах меньше всяких гэгов придумано, проще с ними обходиться, не нужно такой сложной драматургии костюма. Мой супруг Юра (Хариков – прим. редакции) считает, что это из-за того, что я уже на другой уровень мастерства перешла, и поэтому всё легко даётся. Было бы здорово, если это мой личный уровень, внутренний рост, и то, что я могу сама себя контролировать и не давать себе впадать в такую сложную колебательную систему. На «Сверлии» мне важно то, что ко мне пришли близкие меня поддержать. Я зову не столько, чтобы показать свои работы, а ради поддержки, мне она важна и нужна. Теперь я понимаю: когда ты приходишь к кому-то на премьеру, то приходишь человека защитить от внутреннего трепета.  Непросто, оказывается, с этими энергиями общаться. Начинаешь понимать, насколько сложно сохранить себя людям, которые всегда в таком состоянии, когда разрывает изнутри. Ты работаешь, создаешь что-то, а потом должен своё детище отдать и изменить уже ничего не можешь, не можешь его закрыть, прижать, а просто отпускаешь. У меня было такое же ощущение, когда я свою старшую дочь 1-ого сентября в школу отдавала. Она стоит отделенная толпой детей, родителей, а ты ничего сделать не можешь, не можешь ей ничем помочь, а у меня слёзы льются — как она там теперь без мамы. И в театре что-то подобное, наверное, это «перерезание пуповины» и даёт ощущение паники. Я потом редко хожу на свои спектакли, фильмы, потому что боюсь увидеть там что-нибудь не то.

— Захочется что-нибудь переделать? Или возникает мысль «как я могла это придумать?»?

— У меня не бывает работы, за которую было бы стыдно. Я стараюсь делать на все сто. Буду до последнего дожимать всех и себя, чтобы довести до задуманного результата.  А при пересмотре бывает появляется желание улучшить сделанное, или же вдруг увидишь что-то не то. Это же живая ткань. Артист что-нибудь не так одел, костюмер не так подал. Если брать «Синюю птицу», то там дикое количество нюансов, связанных только с костюмом. И когда накладки, даже, если складочка не так легла, то для меня словно мир перевернулся. Поэтому Юра, наверное, прав, что это мастерство художника — придумать костюм, в котором ничего невозможно поменять. Хотя, театр же живой, может, изменения надо просто принять, как данность. Может, мои проблемы из-за того, что я хочу улучшать, а улучшать не нужно, надо оставить «ребенка в классе», закрыть дверь и успокоиться, дать ему возможность жить своей жизнью. Понять, что это не принадлежит уже тебе. Оно и никогда не принадлежало, как и все идеи и костюмы, которые даются как дар. Ни в коем случае нельзя думать, что это тебе принадлежит, оно может сломаться сразу, тебе дадут по носу, и поймешь, что  всё это временно. Наслаждайся, пока есть возможность.

— Я читала, что ты ещё и преподаёшь.

— Эти ребята сейчас уже выпускаются –  Борины ученики. Тоже интересный опыт оказался. Никогда не преподавала, а тут такая ответственность. А преподавала я режиссерам их способы общения с художниками, коммуникации, потому что сейчас это настолько утеряно — диалог между режиссером и художником. Порой с ужасом наблюдаю в кино — приходишь, а режиссёр не умеет эскизы читать, низкий уровень понимания связей между миром режиссуры и её художественным воплощением. Мне было чем поделиться с молодыми режиссёрами. Я посчитала для себя возможным в эту область внедриться, когда Боря мне предложил. Сначала волновалась, ведь я практически одного поколения с ребятами, и буду сейчас  учить их, но у нас сложился хороший диалог, они оказались умными и интересными. Наши учительные процессы вылились в то, что я со многими ребятами буду, как художница, работать. Они говорят, что по-другому стали смотреть кино после моих лекций, по-другому начали оценивать костюмы, декорации. По-моему, это прекрасный результат для учителя, когда такие вещи открываются. Мы, например, брали «Анну Каренину», я приносила все фильмы, снятые по «Анне», и на примере одного произведения рассматривали, как оно воплощается в разные времена, как отражается время в костюме, где привносится сознание художника, где только реконструктивные моменты вылезают, где попытка дотошной исторической реконструкции. Это всё интересно изучать. Есть уже всякие  идеи на будущее — о чём можно разговаривать. Пару раз я вела мастер-классы в других школах. Один раз занималась с молодыми актёрами, потому что актёры сейчас ещё в меньшей степени, чем режиссёры, готовы работать с костюмами, напрягаться, задумываться о том, что работа с костюмом – всё равно, что работа над ролью, над текстом, над звуком. Это сложнейший механизм, который надо осваивать и технологически, и индуктивным путем. Рада, что ребята готовы не просто слушать, делать вид, что слушают или скучать, а услышать,  вступать в диалог и реагировать на эту информацию, осознавать её. Не знаю, готова ли я художнику преподавать. Наверное, нет, не готова на себя такую ответственность брать, а вот то, что касается профессии, которая близко коммуницируется с художниками – это интересно. Хотя сейчас мне пришлось в какой-то степени столкнуться с художниками, потому что молодые режиссёры приводят своих художников, и это студенты или только-только окончившие обучение, они приносят свои проекты, и мы здесь всё обсуждаем. Всё равно это не преподавание, а взаимный диалог творческий, обучающий обе стороны. За год, наверное, макетов 20 обсудили.

— А макеты к чему-то конкретному приносили?

— К «Золотому ослу», о котором я уже упоминала. В этом проекте у каждого режиссёра свои произведения: кто-то будет ставить Достоевского, кто-то — Ибсена, кто-то еще кого-то.  Они сначала делали отрывки, а теперь берут целиком произведения. Боря хочет, чтобы у каждого был спектакль. Везде задействована труппа театра — профессиональные актеры, и это сразу обретает иное звучание, чем когда студенты ставят спектакли со студентами.

— Твоя следующая работа получается с этими ребятами?

— Да, это «Идиот» Достоевского, «Сказка о царе Салтане» Пушкина, «Дон Жуан» Мольера — всё это дебюты молодых режиссеров на новой Малой сцене Электротеатра, которая сейчас строится во дворе. И, конечно, есть разные другие волшебные задумки, ожидающие своей реализации.

Беседовала Наталия Козлова

Во время работы над костюмами к «Сверлийцам»
Фотограф Олимпия Орлова

        


Create Account



Log In Your Account